Образ русалки в русской литературе

Русалка относится к числу наиболее популярных образов народной мифологии, представленной в отечественном искусстве и литературе в частности.
А.Ахматова, А.Блок, А.Введенский, Н.Гоголь, М.Горький, Н.Гумилев, В.Даль, С.Есенин, В.Жуковский, Н.Заболоцкий, Я.Полонский, М.Лермонтов, А.Пушкин, А.Ремизов, Ф.Сологуб, И.Тургенев, А.Чехов — таков список писателей и поэтов классического века русской литературы, в творчестве которых русалка заняла значительное или весьма скромное место, причем здесь приведены наиболее широко известные писатели и поэты.
Можно напомнить всем известную с ранних лет строчку Пушкина: «Русалка на ветвях сидит», его же драму «Русалка», до сих пор очаровывающую и ставящую в тупик пушкинистов-литературоведов и режиссеров театра и кино. На слуху у нас и лермонтовское: «Русалка плыла по реке голубой…»; и гумилевское: «На русалке горит ожерелье, И рубины греховно красны». Вспоминается и прекрасная панночка Гоголя («Майская ночь, или Утопленница»), и «Русалочьи сказки» А.Н.Толстого, и рассказ Кости из тургеневского «Бежина луга» о плотнике Гавриле, которого встреча с русалкой сделала навеки невесе-лым.

«Литературные» русалки, пожалуй, не менее разнообразны, чем подлинно фольклорные. Время, мода, интересы и мировидение, индивидуальный стиль, художественные задачи делали образ русалки сугубо личностным для каждого автора. В этом смысле не будет ошибкой сказать: сколько произведений о русалках, столько и разных русалок.
И все же есть общие мотивы, сюжеты, есть традиционные для литературы характеристики внешности русалки, ее поведения.

Интерес к этому персонажу со стороны многих перечисленных авторов, скорее всего, подогревался с двух сторон. Первое — это увлечение античной и германской мифологией, средневековыми европейскими сказаниями и творчеством западных романтиков, где в изобилии встречаются наяды, нимфы, ундины, сирены, где бесконечное количество раз поет свою дивную песнь белокурая красавица Лорелея с берегов Рейна. Русская поэзия конца XVIII — первой половины XIX века (особенно переводная и подражательная) часто использовала эти образы. Можно указать хотя бы на балладу В.А.Жуковского «Рыбак» и его же старинную повесть «Ундина». Второй источник — это непосредственно русская мифология, примерно с середины XVIII века привлекшая внимание писателей, собирателей, издателей, широкую читающую публику.
Неудивительно, что в нашей поэзии довольно рано сложился собственный образ русалки, опирающийся на русские народные поверья, но наделенный и чертами близкого ей европейского персонажа.
Если в представлении русских крестьян русалка всегда связана с рекой, прудом, то в книжной поэзии она нередко — дочь моря, переселенная сюда не без влияния знаменитой сказки Г.Х.Андерсена.

Известный всем европейским народам мотив опасности русалки (в первую очередь для юношей, мужчин) в поэзии получал уточнение: опасна поющая дева. В русских фольклорных текстах русалка чаще слушает певца, сама же почти никогда не поет, у нее нет чар сирен и романтической Лорелеи. Русская русалка завлекает чарующим смехом или пугает диким хохотом. Она скорее страшна, чем прекрасна. Длинные волосы ее похожи на кудель, и расчесывает она их не для того, чтобы «шелком кудрей» заманить пловца или путника, а по не высказываемой, но глубоко чувствуемой архаической связи с прядением. Русалка формально является «нечистью», потому всегда простоволоса и нерасчесанна, какие бы усилия она ни прикладывала в попытке уподобиться человеку, волосы которого должны быть соответствующим образом уложены, приведены в порядок.
Русские поэты, создавая свой, романтический облик русалки, наделили ее неземным голосом и невероятно красивыми волосами, сделав акцент на роковом сочетании внешней привлекательности и смертельной опасности. Таким образом, волшебное пение и роскошные волосы поэтических русалок — результат влияния творчества европейских собратьев по перу.
Красивые нагие девы, утопленницы, превращенные в русалок, хорошо известны украинскому фольклору и почти не знакомы русскому. Поэтому этнографически точен Гоголь, описывая украинские верования в «Вечерах на хуторе близ Диканьки». Русская же поэзия, повторим, отличалась своеобразным соединением европейской и русской (точнее, восточнославянской) традиций. Такова, скажем, «Морская краса» И.Бунина, стилизованная под фольклорный стих:
Уж как на море, на море,
На синем камени,
Нагая краса сидит,
Белые ноги в волне студит,
Зазывает с пути корабельщиков…

Н.Гумилев в стихотворении «Русалка» называет свою героиню девой-ундиной. Надо заметить, что не единожды поражает этнографическая верность деталей, естественно и ярко вплетенных в ткань поэтического текста. Чего стоит пушкинское: «Русалка на ветвях сидит» (в языческом быту славян русалка была положительным образом: сидела на дереве в лесу и, в отличии от своенравного лешего указывала правильную дорогу к дому, городу, ручью) — или слова подруг бросившейся в Днепр дочери мельника: «нас греет луна»; ахматовское: «Ива — дерево русалок» — или такой штрих в поэме К.Случевского: злая зима «юрких русалок опасный народ спрятала в тину, в коряги, под лед» («В снегах»); или фрагмент из «Семика» Алексея Толстого:
Ох, Семик, Семик, ты выгнал из бучила,
Водяниц с водою чистой разлучил,
И укрыл их во березовый венец.

Сюжет обычно практически целиком построен на малороссийских преданиях и поверьях, хорошо известных писателям и, видимо, не раз слышанных ими в родных Губерниях. Героиня повести, покинутая любимым, бросается в воду и превращается в русалку. Мать пытается вернуть ее к человеческой жизни, воспользовавшись тем кратким временем, когда русалки, по поверью, появляются среди людей. Происходит это на «зеленой неделе» перед Троицей. С помощью колдуна удается оставить в родном доме, но с уходом русалок она впадает в сон, подобный смерти. Через год в ту же пору вновь появляются русалки, она оживает и навсегда покидает людей. «Синева исчезла, глаза засверкали, какая-то неистовая и как бы пьяная улыбка промелькнула на губах. Она вскочила, трижды плеснула в ладоши и прокричав: наши! наши! наши! пустилась как молния за шумною толпою… и след ее пропал!»

Далеко не случайно в русской прозе фольклорные сведения о нежити звучат обычно из уст крестьян, представителей городской бедноты, мелкого чиновни-ества и других в виде прямой речи от первого лица. Достоверность таких рассказов очевидна, на них можно ссылаться, как на полевую запись этнографа или фольклориста.
«Вот и присел он под дерево; давай, мол, дождусь утра, — рассказывает тургеневский Костя, — присел и задремал. Вот задремал и слышит вдруг, кто-то его зовет. Смотрит — никого. Он опять задремал — опять зовут. Он опять глядит, глядит: а перед ним на ветке русалка сидит, качается и его к себе зовет, а сама помирает со смеху, смеется… А месяц-то светит сильно, так сильно, явственно светит месяц — все, братцы мои, видно. Вот зовет она его, а такая сама вся светленькая, беленькая сидит на ветке, словно плотичка какая или пескарь…» («Бежин луг»).
Костин рассказ — типичная быличка, записанная буквально дословно. Другой тургеневский герой — кучер Ефрем из драматической сцены «Разговор на большой дороге» — изображает русалку, в которую превратилась его жена (он пересказывает свой сон), исходя из фольклорных представлений о ней: «Какая, говорит, я тебе жена — я русалка. Вот постой, я тебя съем. Да как разинет рот — а у ней во рту зубов-то, зубов, как у щуки…»

Иногда писатели специально подчеркивали близость своего повествования подлинным фольклорным текстам, хотя это вовсе не мешало им создавать собственную интерпретацию сюжета. «Башкирская русалка» В. Даля начинается фразой: «У кочевых башкиров осталось еще много своих поверий и преданий». Толчком к написанию «Русалки» Пушкина послужило известное поэту предание о том, как мельник «продал мельницу бесам запечным, а денежки отдал на сохранение русалке». По-видимому, чисто русской чертой является ус-тойчивая соотнесенность русалки с какими-то неясными, невысказываемыми переживаниями. Русалка очень часто изображается тоскующей:
Я не спал, — и звучало
За рекой,
Трепетало, рыдало
Надо мной.
Это пела русалка.
(Ф.Сологуб. «Я не спал…»)

У русалки чарующий взгляд,
У русалки печальные очи…
(Н. Гумилев. «Русалка»)

Есть и одиночные исключения, где русалки беззаботно смеются:
И раздается на все-то озера
В тишине заповедного бора
Безо всяких нежданных помех —
Переливный русалочий смех.

Объясняется это свойственной поэту идеализацией «родной старины», преклонением перед «старой былью родимых былин».

Народные поверья серьезно изучались А.Н.Толстым и послужили ему своеобразным строительным материалом при создании фольклоризованных «Русалочьих» и «Сорочьих сказок». Так, в сказке «Иван да Марья» талантливо использованы разнообразные народные представления о русалках. Марью, сестру Ивана, русалки затягивают в озеро и превращают в липку. «Царь водяной меня в жены взял, теперь я деревяница, а с весны опять русалкой буду», — жалуется сестра брату. Иван добывает Полынь-траву, бросает ее в лицо водяному и в липу — и Марья возвращается к нему. Сказка «Ведьмак» включает маленький эпизод похищения русалками месяца: «…ухватили голубой месяц и потащили в самую пучину. На дне речки стало светло, ясно и весело», что отражает известный фольклорный мотив связи русалок с луной.

Наряду с близкими фольклорно-этнографическим или романтическим западноевропейским образам, русская литература знает и сугубо авторские версии русалок.
Сергей Есенин, обратившись к традиционной для русской литературы теме трагического столкновения «детей природы» с носителями нового русского мыш-ления и новой культуры («Цыгане» Пушкина, «Бела» Лермонтова, «Олеся» Куприна и т.д.), создает свой вариант образа «лесной русалки». Это Лимпиада, возлюбленная молодого охотника Карева, из повести «Яр».
Идиллические отношения есенинских героев продолжаются короткое время, пока оба они находятся в замкнутом пространстве леса, опоенные «яровым дурманом» и колдовской синью озера. Неизбежный конфликт возникает от невозможности Лимпиады расстаться со своим миром дикой природы, а Карева — отказаться от возврата в большой мир человеческой реальности. История могла бы восприниматься как прозаическая безделица поэта, если бы Есенин не придал ей смысл аллегории, в подтексте которой драма современной ему России, мятущейся между патриархальным, обращенным в прошлое, в предание, в эпический полусон (женское начало — Лимпиада, чьи «космы из веток сосен» крепко запутались в девственном лесу уходящей старины, чей образ — символ прекрасной и страшной силы природной стихии) и жаждой открытой, действенной жизни, безмерно расширяющей горизонты и сулящей новые ощущения, знания, техническое, социальное, духовное обновление (мужское начало — Карев). Трагедия, переживаемая крестьянской Россией, бросившейся, как в омут с головой, в индустриальный, урбанизированный XX века, недвусмысленно прочитывается за столь близкими каждому русскому фольклорными образами русалки и молодого охотника. И по логике народных суеверий, и по логике реальной российской действительности, и по законам литературного произведения, влюбленные обречены на трагическое расставание, ибо непреодолим конфликт между старым и новым. Так же, думается, правы те, кто считают, что «Яр», по существу, предвосхищает пережитую самим С.Есениным духовную драму12.

К концу XIX — началу нынешнего века серьезные изменения претерпел литературный образ русалки-соблазнительницы.
Мотив, как бы в форме заклинания, своеобразного заговора тоскующей по любви женщины возникает у А.Блока («Мой милый, будь смелым…», 1909); завораживающее обещание «Русалкою вольной / Явлюсь над ручьем» означает воистину русалочью любовь:
Нам вольно, нам больно,
Нам сладко вдвоем.
Нам в темные ночи
Легко умереть
И в мертвые очи
Друг другу глядеть.

«Бесовская русалка» — возможно, самое подходящее определение натуры Людмилы Рутиловой из романа Ф.Сологуба «Мелкий бес». Невостребованная, нереализованная жажда любви; страшная, гнетущая, пропитанная сплетнями, суевериями и человеческой подлостью атмосфера жизни провинциального российского обывателя превратили «Людмилочку» — по природе веселую, жизнерадостную, созданную для настоящей любви и брака девушку — в дикую извращенную «русалку», буквально набрасывающуюся на молоденького гимназиста. Сцены обольщения Саши Пыльникова вводят чрезвычайно важную для романа тему непотребного маскарада, с одной стороны, напоминающего ритуальное «бесовство» святочных ряженых, с другой — расширенного Сологубом до масштабов всей России, если не Европы, кануна «неслыханных перемен, невиданных мятежей».

Ставший к концу XIX столетия своего рода штампом мотив завлечения юноши красавицей русалкой закономерно привел к пародиям. Едва ли не первое произведение подобного типа, еще не пародия, но уже откровенный перевод из высокой романтики в шутку, иронию — это стихотворение А.С.Пушкина «Русалка». Двадцатилетний поэт легко, играючи соединяет два далеких друг от друга мотива: серьезный житийный (искушение монаха) и «подлый», суеверный (прельщение русалкой мужчины), создав изящную, с хитрой улыбкой историю на тему «Любви все возрасты покорны». И если в лицейском «Монахе» бес, соблазнявший праведника юбкой, был побежден, то теперь святой отец оказался во власти нечисти женского пола.
Здесь все не соответствует романтическому, житийному и фольклорному канону: на месте юноши — старик, копающий себе могилу; русалка — не поет, не расчесывает волосы, а просто молча сидит «у брегов»; да и в самом описании русалки, как бы дразня читателя, соседствуют поэтические строки: «…легка, как тень ночная, Бела, как ранний снег холмов» — со сниженной, почти прозаической фразой: «Выходит женщина нагая». Два дня боролся сам с собой монах, а на третий (как и положено в фольклорной эстетике) он исчез: «Монаха не нашли нигде, И только бороду седую Мальчишки видели в воде». Конец, надо сказать, вовсе не соответствует счастливому фольклорному финалу, согласно которому герой должен с третьей попытки добиться успеха. По-видимому, героиней для Пушкина являлась русалка, а не старик праведник.

Блестящий пародист Александр Измайлов, использовавший прием «кривого зеркала», саркастичен и в некоторой степени груб, когда виртуозно снижает и доводит до крайнего комизма экзотические и эротические стихи К.Бальмонта. Пародия «Любовь инфернальная» датирована 1900 годом. Она спровоцирована Бальмонтом, но имеет в виду широкий круг русской интеллигенции, ударившейся в пропаганду (кто на деле, кто на словах) свободной любви с острыми ощущениями: «Мне опостылели тела людские, Хочу русалок из бездн морских…» Приманивающая смехом наивных крестьянских парней и мужиков русалка пр-стонародных верований пришла бы в великое изумление, узнай она о таких покушениях на свою морскую сестру со стороны определенной части представителей сильного пола.
Город и высокая поэзия, город и вольная стихия, город и наивная вера в одушевленные силы природы, по мысли многих русских интеллигентов рубежа XIX-XX столетий, казались вещами несовместными. Город убивает поэзию — и русалки превращаются в продажных женщин или в пошлую ярмарочную забаву. Последнее отражено М.Горьким в «Жизни Клима Самгина»:
«На базаре живую русалку показывали, поймана в реке Тигре, сверху женщина, а хвост — рыбий, сидит в ящике с водой, вроде корыта, и когда хозяин спрашивает, как ее звать и откуда она родом, она отвечает скучно: Сарра из Самары. С двумя ерами, а то и тремя. Плечи голые и в прыщах, точно бы у человека. Многие не верят, что настоящая, а Базунов даже кричал, что Самара на Волге, а не на Тигре, и что Тигр-река давно в землю ушла. А русалкин хозяин объяснил, что Самарой называется Самария, про которую в Евангелии писано, где Иисус Христос у колодца вел беседу с женщиной семи мужей. Базунов сконфузился, погрозил ему кулаком и ушел…»

Рубеж веков — очередное для России смутное время — породил не только поэзию контрастов, эпатажа, но и мучительной тоски по невозвратно уходящему. Почти одновременно с А.Измайловым вспоминает русалку Ф.Сологуб, в одном из стихотворений которого с ней связана грусть, сожаление по чему-то светлому, чудесному, отвергнутому рациональным, ориентированным на «матерьялистские» идеи и дела, политизированным, отсюда — «преступно бездушным и безнравственным»:
Покрыла зелень ряски
Пустынный, старый пруд, —
Я жду, что оживут
Осмеянные сказки:

Русалка приплывет,
Подымется, нагая,
Из сонной глади вод
И запоет, играя

Зеленою косой,
А в омуте глубоком
Сверкнет огромным оком
Ревнивый водяной…

Но тихо дремлет ряска;
Вода не шелохнет, —
Прадедовская сказка
Вовек не оживет…

Настоящие русалки и в самом деле уходили из верований и поэзии со стареющим XIX веком, задерживаясь порой в сказочно-мифологическом сознании или у неисправимых идеалистов. В 1911 году молодая Анна Ахматова, болезненно ощущая «бег времени», как бы прощаясь с детством и юностью, написала:
Над засохшей повиликою
Мягко плавает пчела:
У пруда русалку кликаю,
А русалка умерла.

Такова краткая и потому заведомо неполная, но достаточно яркая «русалочья» палитра русской литературы.

Остается лишь добавить, что образ русалки привлекал внимание не только русских литераторов, но и композиторов: например, в 1848 году, взяв за основу произведение А.С.Пушкина, А.С.Даргомыжский создает оперу «Русалка».

Источник
автор : Светлана Георгиевна Мозговая

1 комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *